Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов

Вот какое впечатление я вынес из всего слышанного и виденного мной в Корее касательно того, что должно было здесь предшествовать событиям 1882 г.

Честь поворота политики корейского правительства, по-моему, принадлежит не католическим миссионерам и американским и европейским авантюристам, постоянно компрометировавшим себя непомерным эгоизмом, но одной Японии, которая личным примером раскрыла глаза корейцам и показала им лучшую жизнь.

Так или иначе, но ко времени переворотов 80-х годов в Корее среди ее граждан различаются два направления: одни для блага отечества находят необходимым уничтожение существующей обособленности его и введение в нем реформ по примеру и под руководством Японии[40], опытной уже в этом деле; другие же стоят за прежний строй и за союз с Китаем. Обе эти партии одинаково энергично и неустанно стремятся к власти для осуществления своих идей. Во главе последней, которую нельзя назвать иначе, как ретроградной, стоит королевский отец Никунг[41], недавний регент и правитель государства, и возле него скучиваются старые, сроднившиеся с китайским образом жизни мандарины. Между тем молодое поколение, воспитавшееся под свежим впечатлением преобразования Японии из ничтожного государства в великое, задалось целью уподобить ей и свое отечество. Весь чиновничий класс, а вместе с ними и весь народ, разделен на две партии: на прогрессистов и ретроградов, между которыми борьба с каждым днем и с каждым новым вопросом обостряется и ждет только повода, чтобы обратиться в кровавую свалку[42]. Летом 1882 г. представился и повод к тому.

Американцы, англичане и германцы в том году возобновили свои ходатайства перед корейским правительством о заключении с ними договора и об открытии Кореи для торговли. К ним присоединились и японцы, домогавшиеся открытия для себя еще третьего порта – Чемульпо.

Корейские прогрессисты обступили своего короля с увещеванием уважить ходатайства иностранцев. Никунг же и его единомышленники требовали, чтобы правительство не только не сносилось с новыми чужеземцами, но чтобы и договор с Японией, заключенный будто по слабости корейского правительства в 1876 г. и дополненный в 1880 г., был уничтожен и японцы с их посольством в Сеуле были изгнаны из королевства.

Обе партии предъявляли свои требования настойчиво и в случае отказа одинаково могли угрожать внутреннему спокойствию королевства. Тридцатилетний добрый, не лишенный дарований, но слабохарактерный и нерешительный король Ни[43] очутился в затруднительном положении между двух требований. Он хорошо понимал, что сохранить прежнюю обособленность королевства можно только в ущерб преуспеянию королевства, но стать открыто во главе прогрессистов он колебался из боязни внутренних беспорядков, партийной борьбы, которая могла угрожать и его трону. Властолюбивый отец его, недавно устраненный им от управления, ждал только случая, чтобы вернуться к власти, хотя бы чрез труп своего царственного сына.

Между тем момент был решительный, напряженное состояние обеих партий требовало безотлагательного решения, оставить ли королевство в прежнем, уединенном положении с сохранением прежних порядков или открыть его иностранцам и иностранной цивилизации.

Благодаря влиянию на короля необыкновенно умной, энергичной жены его, королевы Мин, вопрос был решен и решен в угоду прогрессистам: в мае[44] был подписан договор с американцами, в июне – с англичанами и германцами. Японцам же было дано обещание открыть в скором времени и Чемульпо. Все государственные должности были распределены между прогрессистами.

Этого достаточно было, чтобы под предводительством королевского отца вспыхнуло повсеместное восстание ретроградных элементов[45]. Корея вмиг превратилась в арену ужасной резни: отцы пошли на детей! В течение 8 дней в Сеуле лилась кровь без разбора. Повстанцы сначала имели успех. Чтоб одновременно не иметь против себя и прогрессистов и иностранцев, находившихся в то время в Сеуле, они сначала обрушились на этих последних[46]: здание японского посольства было взято приступом и сожжено дотла, большая часть японцев была перебита, меньшая с посланником Ханабуза спаслась бегством в Чемульпо, а оттуда на английском судне в свое отечество. Избавившись таким образом от ненавистных японцев, ретрограды обратились теперь против прогрессистов, но попытка убить короля и королеву не удалась: пока Никунг и его единомышленники занимались уничтожением японцев, прогрессисты настолько приготовились, что сами перешли в наступление и 23 июля нанесли противникам такое поражение, которое не только положило конец восстанию, но и надолго уничтожило партию консерваторов.

23 июня 1882 г. справедливо может назваться последним днем устаревших понятий и первым днем новой жизни в Корее. Успехи прогрессистов в этот день решили в принципе преобразование королевства на началах европейской цивилизации. С этого достопамятного для Кореи дня препятствий к прогрессу более уже не существует; умный, энергичный противник просвещения принц Никунг навсегда был выслан в Китай; большая часть его единомышленников пала в свалках; меньшая же последовала за ним в изгнание, совершенно отказавшись от политической деятельности.

Дела королевства теперь должны были идти нормальным путем, и оставалось только выработать план и программу реформ. Но вопрос этот, который до сих пор ни разу еще обстоятельно не обсуждался, скоро обнаружил разлад между недавними единомышленниками; дело в том, что сейчас же после прекращения беспорядков корейское правительство, извинившись предварительно, просило японское правительство вернуть своего представителя в Корею. Японцы, конечно, согласились, но только вместе с посольством они пожелали отправить в Сеул и свои войска числом до 1000 солдат, мотивируя это тем, что корейское правительство еще не окрепло и не может защищать иностранцев от беспокойной сеульской черни. Как бы подобное требование ни казалось странным, особенно после окончательного уничтожения партии корейских консерваторов, корейское правительство разрешило японцам иметь при своем посольстве в Сеуле отряд в 1000 солдат[47].

Но лишь только в столице Кореи завелась японская вооруженная сила, как японская политика в отношении королевства приняла другой, не предвиденный корейцами оборот: японский посланник разными требованиями и вмешательством во внутренние дела королевства сразу показал, что правительство Токио только выжидало случая, чтобы возбудить свои старинные притязания на Корею. А случай был теперь удобный: корейское правительство было обессилено недавними внутренними беспорядками, в Корее не было пока представителей других государств, которые могли бы парализовать действия Японии; Китай официально заявил иностранным державам, что он не вмешивается в дела своих номинальных вассалов. Когда же Японии было начать свои происки, как не теперь! Она и начала.

Корейцы ахнули: они теперь только сообразили, какую они сделали ошибку, допустив японские войска в пределы королевства, да еще в столицу! Своей необдуманной уступчивостью (правда, в минуту всеобщего увлечения Японией) они подвергли опасности самостоятельность своего отечества.

И вот, когда Япония раскрыла пасть, чтобы тихо, без шума проглотить Корею, на сцену является лицо,